Стихотворения

O, from what power hast thou this powerful might With insufficiency my heart to sway? To make me give the lie to my true sight, And swear that brightness doth not grace the day? Whence hast thou this becoming of things ill, That in the very refuse of thy deeds There is such strength and warrantize of skill That, in my mind, thy worst all best exceeds? Who taught thee how to make me love thee more The more I hear and see just cause of hate? O, though I love what others do abhor, With others thou shouldst not abhor my state: If thy unworthiness raised love in me, More worthy I to be beloved of thee. Шекспир

  Мы воевали друг с другом несколько лет и зим,   В спальне рвались снаряды, на кухне клубился дым,  Мы мастерили бомбы из желчи и глупых слов,  Звенело стекло и посуда, в окопах чернела кровь.  Мы плакали и курили, когда замолкал обстрел, И к нам приходили гости, и чайник опять кипел. Но беды неслись по кругу: измена, вино, скандал. И в огненном танке быта никто уже не дышал. На наших вещах и фото - столетняя пыль и прах. Никто никому не пишет, но снится в кошмарных снах. Солнце штурмует квартиры, пытаясь кого-то спасти. Никто никому не пишет единственного "прости". © Пола / Полина Шибеева

I. И мелькает пятнами сонная Сарагоса, Виноградными бликами по реке. Так листья сходят траекториями сброса - финт, разворот, пике. За соседним столом - если не хочешь пьяного матроса, пусть хоть веселый рыцарь с золотом в руке. Танцуй ему, святая Сарагоса - финт, разворот, пике. И чем громче танец, тем тише крысы в телах теней протачивают брешь к зерну пшеницы и крупинкам риса, хрустящим будто льдинки в ноябре. Со взглядами-христовыми гвоздями, с глазами в цвет алтарных риз - смешной, нелепый падре, в этой яме мы те же крысы, ищущие рис. А впрочем. Бог все равно появляется в редком кадре - оглушенный, тихий, почти немой. Падре, станцуй со мной танго, падре. Танцуй со мной. II. У донны Анны за паучьей вуалью не видно глаз, она только что с парохода - адьос, Гватемала, адьос, Сантьяго, Мехико, Каракас. На вопросы о смерти мужа, разбитом сердце (таких немало) она отвечает, что после шестидесяти сердце, будто сухой грильяж  с миндалем, а единственное, что у нее л...

смерть сидит в прокуренном кабинете говорит мне: - милая леди,  вам чего подать. вот шампанское, вот святая вода, чем отпразднуем ваш приход? у неё пустые зияющие глазницы и беззубый рот. - почему, - говорю, - поэты стреляют в сердце? почему не бывает наоборот: почему тривиальные музы рожают деток, поедают курицу, хлещут ром. а потом всей семьёй уезжают летом на курорт. смерть задорно цокнет, картинка гаснет. - на развес не торгуют бедой и счастьем, потому что кому-то любовь, а кому-то водка, хорошо, если к ней лимон. и никто не знает увы, от чего так, только Бог, но а есть ли он. - почему, - говорю ей, - Володе-щенику сердце лихо стоптали в лапоть, и всю жизнь он просил прощения, что гиганты умеют плакать. почему Иосиф через туманы, пересчитывал у себя в Энн-Арборе мартобри. почему даже в рифму запаянная рана всё равно горит. смерть заносит кривую лапу, грустно щурится, говорит: - а на небе Володеньке ноги целуют ангелы. но ни разу мы там не видели Лилю Брик (с)  ананасова ...

Этой зимой воздух жжется, как кислота, время течет по горлышку, как кисель.  Я, не поверишь, снова учусь летать - ветер под сердцем, искры на полосе  Взлетной; за это чудо - спасибо всем, кто эти дыры на крыльях моих латал.  Были слова, а теперь ледяная взвесь, были огни, а теперь только стылый дым,  Чувствуешь запах? А знаешь, что раньше здесь был чей-то дом? Не хватило ему воды.  Господи, упаси же нас от беды, Господи, хоть чего-нибудь даждь нам днесь. Только не дай нам больше проснуться тут, вместе, неловко пристроив руку под головой. Ну неужели неясно, что mein Herz tut mir weh, да так болит, что хоть вой, Ангелы хмурятся, нас берут под конвой, попрощаться дадут да вовсе и уведут. Чтобы реальность не рвали на лоскуты, лишнего не придумали, не сплели. Боженька, разве же не милосерден ты? Так покажи мне дорогу на край земли. Только не дай упрятать меня в редут. Там ведь за мной придут. Там ведь придут, предложат заполнить бланк, чтоб я отдал им этот ненуж...

На окраинах города вечер оглушает тебя тишиной,  прорастает в тебя тенями и ослепляет фарами;  я не знаю, что будет тому виной,  что мы никогда, никогда не случимся старыми.  Будем слушать новые музыки, удивляться каждому дню,  не привыкнем разговаривать назидательным тоном.  Говорить: «Я люблю тебя», ибо каждым таким люблю  Бог проверяет нас особенным камертоном.  Я из тех, у кого есть голос и нам предстоит звучать,  создавать из хаоса увлекательные мотивы;  тяжело, моё солнце, я знаю, — всегда тяжело начать,  если не чувствуешь перспективы.  Просто пой — всем на радость или на зло —  избегая схем и чужих воинствующих политик;  чтоб однажды успех твой на «повезло»  смог списать безвестный озлобленный критик. Алекс Микеров

Морозный воздух да вымершие деревни,  иди своею дорогой, с нее не сворачивай.  Черным на сером проступают вокруг деревья,  голос у них под ветром глухой и вкрадчивый.  Ноябрь - это время отправляться во внутреннюю Россию, по земле, от травы очищенной, оголенной, дойду, дойду и не обессилю под созвездием Скорпиона. Осень была легка, улыбалась тебе, вальсировала, а потом затянула на черный безвыходный остров. Ноябрь - это время любить одиноко и остро, в плащ закутавшись для тепла, беспредметно, расфокусированно. Любить всех тех, о ком давно не вспоминал и не думал, кого увидел впервые, пришел ноябрь - и ветром холодным сдунул пыль от обид. Остались запахи дымовые от горящих костров, опавших листьев, земли обнаженной, остался воздух - морозен и кристально прозрачен. Иди, оставляя лишнее нищим и прокаженным, туда, куда не дошел бы живым и зрячим. © Лемерт /Анна Долгарева/